September 26th, 2021

О людях и мышах

У маминой подруги был брат-шизофреник. То ли тогда шизофреников растили иначе, то ли потому что в Баку, то ли его личная особенность, но Фаик был очень добрый и, как бы сказать, светлый, а говорил, как пятилетний ребенок.
Возможно, диагноз "шизофрения" вообще написали от балды, а речь шла о каком-то виде дегенерации, не суть. И вообще, раз уж я начала эту историю, хоть и по другому поводу, расскажу ее целиком, очень уж она необычна.
Дед маминой подруги, - азербайджанец из образованной, но небогатой семьи, родившийся в семидесятых годах девятнадцатого века, - проявил сначала серьезные способности к шахматам, а потом и к бизнесу, который, как он говорил, можно рассматривать как шахматную игру. Десять лет назад я вспомнила эту идею и попробовала применить в жизнь. Действительно, работает, могу подтвердить.
Дед этот, по фамилии Джафаров, благодаря своему шахматному мышлению окзался востребованным и со временем стал то ли управляющим, то ли личным помощником одного из богатейших людей Азербайджана. Судя по построенным им домам, в стиле европейской бельэпок, да и вообще судя по центру города, местами весьма похожему на Барселону того же периода застройки, мир уже тогда был довольно-таки открыт для тех, кто этого хотел, - но это так, к слову.
У этого деда, скажем, Азиза, народилось то ли восемь, то ли десять детей, мама мне их перечисляла всех поименно, по крайней мере, мальчиков, девочки же проходили под общим названием "тетки". Двое из мальчиков стали академиками, один из них - палеонтологии; он открыл палеонтологический музей, по стечению обстоятельств, как раз в том доме, где мы жили, я туда заходила несколько раз, но потом перестала, потому что очень уж там было пусто, бедно и тихо. Достаточно вспомнить, какой музей Еськов (и другие, конечно, но я знаю только о нем) открыл в Москве, а потом подумать о любом из больших европейских музеев палеонтологии (полтора года, по работе первого мужа, мы жили в Женеве, и я каждую неделю водила шестилетнюю тогда дочку в женевский музей естественной истории, с огромным отделением палеонтологии, разумеется. Как бы сравнить то богатство экспонатов со скудостью бакинского музея? Представьте себе очень хороший, очень роскошный ресторан в большом современном городе и столовую в сибирском городе Нягонь начала девяностых, - это правильно отразит суть дело, но само по себе очень, очень несправедливо), и вот уже древний эпос, с его, скажем, переселениями из засушливой пустыни поближе к воде видишь совсем другими глазами. Тут, конечно, совсем другая засуха и другая жажда, - после смерти того палеонтолога мама помогала разбирать бумаги, потом цитировала мне из его рабочих дневников: "как же дорого стоят все экспонаты, у меня совсем ничего не остается, а сверху совсем не выделяют денег. Где бы их раздобыть? И надо отложить на то, чтобы хоть в этом месяце пойти в Оперу, тяжело столько времени без музыки".
Невозможно не думать о том, как нам повезло с интернетом, мы теперь всегда на берегу Большой Воды, никакой засухи, и пусть так и дальше будет.
Но я не об этом.

Над дедом Азизом, по слухам, тяготело некое проклятие, из-за которого никто из его детей не должен был иметь собственных детей.
Девочек (вроде бы их было пять) так и не выдали замуж, мальчики тоже воздержались от деторождения, кроме двух. У одного родились сын и дочка, оба не вполне нормальные, - дочку я знала лично, и у нее совершенно точно была классическая шизофрения, которую она несла так хорошо, что смогла стать востребованным переводчиком и не раз побывать замужем. Сына я не знала, но свой диагноз у него был, так что он не мог работать, тетки же все-таки устроили ему свадьбу, продали фамильные драгоценности и заплатили семье невесты с условием, что она родит ребенка, а потом может вернуться в свою семью. Таким образом, пытались снять проклятие, но не получилось, девочка сразу родилась инвалидом, и физически, и умственно.

Отец же маминой подруги, по имени Халыг, уехал учиться в Москву, даже женился там на враче, которая тут же с ним развелась, когда он сообщил ей какие-то подробности проклятия. В результате он вернулся в Баку, сказав, что и в столице проклятие снять не могут, а дальше составил свой план, по которому сделался одним из востребованных врачей города, - что-то вроде профессора Преображенского, возвращал немолодым мужчинам сексуальные возможности и фертильность. В богатом восточном городе это пользовалось огромным спросом.
Создав некоторый финансовый фундамент, женился на девушке из благородной семьи; её я уже знала хорошо, в их доме я провела больше времени, чем даже у родных бабушек, а у них я тоже бывала достаточно.
Могу ли я передать атмосферу тех бакинских домов, с еще дореволюционной мебелью, натертой до блеска, запахом воска от парктных полов, с хрустальными графинами, оправленными в серебро, большие картины по стенам, со стульями на балконах и окнами, настежь распахнутыми с апреля по октябрь, - и скромными, достроенными позднее ванными комнатами, не говоря уже о совсем скромных, иногда коммунальных кухнях? Все это необыкновенно похоже на американский Юг у Фолкнера, не иначе как поэтому Фолкнер стал моим любимым писателем уже в мои шестнадцать лет. Потом его потеснил было Джойс, но у Джойса для меня есть только одна книга, хотя Улисса я до сих пор раскрываю в режиме "коль мысли черные к тебе придут, откупори шампанского бутылку иль перечти Женитьбу Фигаро". У меня джин с тоником и Улисс, но Фолкнера все же люблю больше всех.

Впрочем, я опять отвлеклась. У Халыга Азизовича родилось двое детей, собственно, тот самый тихий и добрый шизофреник Фаик и мамина подруга. У маминой подруги, единственной из всего поколения семьи, с головой оказалось отлично, но ее свалил детский паралич. Тот самый полиомиелит, от которого перестают расти ноги, оставаясь, как у десятилетней девочки, тоненькие палочки без единого мускула, - по крайней мере, в случае А., это было именно так. Отец, заранее позаботившийся о финансовой стороне их жизни, сумел организовать ей и очное посещение школы и такое же обучение в институте; работать она, тем не менее, не могла, хотя ей и приносили редактуру из издательств, - так что жили они после его смерти, распродавая драгоценности, исключительно бриллианты, которые он именно для того и покупал заранее для А. В молодости, хоть и не владея ногами, она была тоненькой и очень хорошенькой, а уж такого количества друзей, с блестящим интеллектом и чувством юмора, я вообще ни у кого не видела. При мне уже ей звонили с жалобами и вопросами жены, матери и любовницы ее друзей, и она как-то разруливала их запутанные отношения, это была хорошая школа жизни, поскольку я проводила у нее массу времени, даже делала там уроки.

Загадочным осталось то самое проклятие, из-за которого семья не могла иметь детей. Двое осмелились и вот на тебе. Ну не страшная ли и чарующая тайна в этом во всем?

Я, однако, вспомнила о Фаике вот по какому поводу. Когда ему задавали вопрос и он знал на него ответ, его охватывал необыкновенный восторг. Вопросы были простые, типа "который час" или "что ты смотришь по телевизору". Самый же щенячий восторг его разбирал от того, что в школе (он как-то умудрялся учиться, тогда родители за этим очень следили) у него был тот же учитель физики, что потом у меня, Вениамин как-то там, которого дети между собой, разумеется, называли Веником. Фаик регулярно подкарауливал меня за дверью, чтобы спросить, - а кто у вас преподают физику? - я отвечала,- такой-то, - а знаешь, как мы его называли, - и каждый раз: - нет, Фаичек, скажи, - Веник! Мы называли его Веник!

И вот теперь представьте, я обнаружила, что, когда знаю ответ на вопрос на уроках древнегреческого, я отвечаю с теми самыми интонациями дебильного восторга, что у меня сохранились от Фаика.
Моя древняя гречка педагог сильный и безжалостный. Пардон за выражанс, имея меня в хвост и в гриву, заставляет называть все грамматические категории, что встречаются в текстах, заставляет спрягать и склонять без продыху. И не то, чтобы это было так уж страшно, чаще я могу ответить, чем не могу. Но каждый, черт побери, каждый раз, когда я знаю ответ, я ловлю себя на восторженных интонациях старого инфантильного шизофренника, давно уже умершего и похороненного на другом конце мира.
Ну не странно ли все в этой жизни.