miya_mu (miya_mu) wrote,
miya_mu
miya_mu

Category:
Так вот о Жнецах по всей полноте впечатления.
Я уже высказывалась в том смысле, что Шмараков может стать центром притяжения литературной реконкисты - как пример автора, не проецирующего на текст вторичное, сиюминутное, идеологизированное, но обращающегося к вопросам центральным и эссенциальным; одновременно  обладаещего чувством соразмерности, которое единственное позволяет сопологать форму содержанию.
О этом соположении было бы интересно поговорить подробней - и так уж случилось, что сильно мне захотелось сделать интервью с Романом Львовичем, а из первого же моего вопроса чудесным образом развилась тема жанрового и стилистического соответствия выбранной теме. Так что сейчас мы об этом не будем - интервью выложу в свое время - а будем о том, как в Жнецах самым счастливым образом  обрастает мясом  то, что в Овидии и Каллиопе только обещалось и вылуплялось без особой спешки.
У Топорова, да будет ему светло в Бардо или где он там сейчас, прошлым летом прозвучала фраза, которую можно было  бы поставить эпиграфом к той самой литературной реконкисте, представленную пока что  только Шмараковым со своими Жнецами (тут, конечно, может быть тема для спора, но я вряд ли этим спором увлекусь). Ради справедливости надо добавить, что речь все-таки идет о боллитре, а цитата будет такой:

Я уже давно жду возвращения к сложности. Мне кажется, тому читательскому костяку, который остался в России, а это двадцать-тридцать тысяч человек, надоела простота, которая хуже воровства, надоел реализм и евророманы, написанные так, чтобы переводчику было проще их «ляпать» на другой язык. Хочется стилистической сложности, интеллектуальной и идейной неоднозначности, чтобы роман, как во времена Достоевского и Толстого, будил мысль, а не строил бы тебя как барана – идти на «контрольную прогулку» или в противоположную сторону. Виктор Топоров, "Анатомия словесности".

Вне такой сложности и неоднозначности Жнецов читать не имеет смысла, причем речь идет о сложности смысловой, содержательной, которую форма отображает; было бы ошибкой акцентировать сложность стиля - с этой стороны роман не сложнее, чем любой другой литературный текст дореалистического периода.

Мне совершенно неизвестно, что  вкладывал в роман сам Шмараков, а разгадывать вещь, большую, чем мой интеллект, я не возьмусь, поэтому к тому, что пишу ниже, прошу отнестись как к впечатлению, а не как к анализу. Впрочем, не знаю, насколько слово "впечатление" применимо к тексту философскому и христианскому - здесь я инвертирую замечание Топорова же о "Лавре" Водолазкина как о "как бы христианском и как бы философском романе". Упоминаю об этом без всякого навмерения принизить "Лавр", заметьте, но противопоставление их напрашивается; легко понять, почему Р. Л. так раздражился "Лавром" - в нем все противоречит той логике христианства и самопостижения, что представлена в Жнецах. Возможно, если бы протагонистом "Лавра" был выписан язычник, волхв, друид какой-нибудь, не было бы и этого раздражения - впрочем, тут я скорее приписываю Шмаракову собственное понимание темы, но я предупреждала! Предупреждала ведь, верно?



Я уже говорила о том, что не принадлежа сама к христианству, хочу - очень хочу, поверьте мне - понять, почему и как христианство оказалось настолько значимо в нашей культуре. Не в политике, не в идеологии, не в стихийном мистицизме, не в качестве убежища, не в качестве морального критерия - а в качестве движущей силы, что переформатировала сознание и интеллект людей мыслящих в их движении оттуда сюда.

Вот здесь надо сказать о  категории абстрактного, выписанной в романе  почти как Мировой Центр .

"Абстрактное", как и "схоластика" сейчас выступают скорее как негативное, как упрек и поношение. Р.Л. выбирает ту эпоху, в которой абстрактное и схоластика, будучи вершиной мысли и чувства, еще не затерлись и не скомпрометировали сами себя. UPD Говорят, у меня здесь осталось не очень ясно, о каком абстрактном я говорю. О Fiat Lux, конечно же, о том сверхтелесном и сверхчувственном, на котором сосредотачиваются вся духовная и интеллектуальная жизнь у человека, к ним расположенного.

Замечательно к тому же, как прописаны эти переходы от мыслечувства религиозного  к научному и обратно; здесь наблюдаем небезразличную для нас точку роста нашей культуры.
Я бы даже сказала о культурной идентичности; весь этот Бах с Шекспиром и Достоевский с Эйзенштейном выходят оттуда, не говоря о Декарте и неэвклидовой геометрии. Когда писатель, размышляющий о своем месте в мире, устремляет взгляд не по горизонтали, в социальное, и тем более не внутрь себя, в свое психическое,  но в вертикаль, мы с облегчением можем сказать, что литература продолжает существовать.
В абсолютном большинстве современной околофилософской литературы и психологической эта верхняя гамма срезаны самым бандитским способом, все человеческое как бы искусственно занижено и умалено.  Кажется, только научное мышление все еще крепко держится за ценность абстрактного, беря его через высшую математику - в то время, как без этой способности к отвлеченному человеческое деградирует обратно к темным векам, где нравственное усилие такое же чудо и подвиг, как сохранившиеся в целости римские дороги.


Напряженное размышление о том, что за пределами не только чувственного опыта, но и психо-эмоционального  эссенциально для восприятия абстрактного; к слову сказать,  то место романа, где Душа страшится остаться без Разума весьма показательно; знание и науки еще неотъемлимы от религиозного чувства как способности к высшей абстракции.
Чтобы пояснить эту мысль, приведу цитату из Платона, не менее важную, чем его рассуждение о пещере теней, но гораздо реже вспоминаемую - каждый человек, говорит Платон, привязан тысячью нитей к тысячи вещам, каждая из которых тянет его в разные стороны одновременно; чтобы сохранить себя, человеку необходимо выбрать одну из них и крепко за нее держаться, а именно за золотую нить разума.

Далее следует вспомнить  о лестнице Иакова, по которой человеческая душа всходит и нисходит, вверх-вниз, шасть-шасть, - эти метания в Жнецах суть второй ключ к человеческой природе, после способности и склонности к высшему и внечувственному. Возвышаясь до небесного и умаляясь до земного, колеблясь между тем и этим - дневниковая форма романа удачно следует за колебаниями; ряд глав посвящен им, без прямого, разумеется, указания, сплошное sapienti sat. Все, что предает то высшее, которое герой определяет для себя таковым - безнравственно, все, что мешает его устремленности - повод укорить себя в слабости; то, что позже деформировалось в фанатизм, еще пребывает в сфере чистой этики и самоотреченности.

Нравственный вопрос тем временем в Жнецах поставлен совершенно недвусмысленно. Метания Р. между центром и сосредоточенностью и интеллектуальными удовольствиями из нашей перспективы могут показаться странными, - из перспективы лягушки, созерцающей брюхо коня и рассуждающей о его уродстве. Когда-то давно меня сильно заинтриговала фраза из какого-то японского сборника наставлений буддизма, в которой говорилось, что монаху не следует предаваться таким земным удовольствиям, как декламации стихов при виде луны и упражнениям в калиграфическом письме, не для того он, мол, пошел в монахи, чтобы тешить свое эстетическое чувство вместе с эгоистическим.
Противопоставление религиозной сосредоточенности и литературного экстаза в Жнецах лежит на поверхности; на мой вкус, это противопоставление чуть слишком рельефно, чуть слишком материально - в смысле обращения Р. к чистой религиозности в моменты беды и опасности и возвращение к преданности Риторике в моменты покоя. Интересней, пожалуй, тут эгоистическое до наивности тщеславие Р., я не ожидала от Шмаракова столь тонкого психологизма, - не в смысле самой постановки вопроса, а в смысле его прописанности.
О психологизме христианских авторов вообще можно говорить до бесконечности, глубина же его и широта в Жнецах выписана на удивление. Время, когда философия с теологией включали в себя антропологию и психологию, дало значительную часть их современного корпуса; сейчас прописываются детали, теряя перспективу целого.
 Эта перспектива целого и целостности в романе значима и внятна, хотя мне кажется, что Шмараков еще только подступается к ней; возможно, я всего лишь принимаю желаемое за реальность.
 Главу восемьдесят шестую - предпоследнюю - во всех случаях читать и перечитывать, она не только расставляет по местам все предыдущее, но и сама по себе хороша невероятно. Парафразы известных строк  впечатляют, а все в целом выходит за рамки только  христианской литературы.

...позволь мне видеть Тебя очами разума, если же их мало, то и паче разума; хоть я оставил Тебя, но Ты меня не оставь, скоро выйди искать меня, ибо сам я себя не найду.

Тут я вспоминаю, сколько осталось недосказанного, о чем хотела сказать, но оставлю его уже другим. Пожалуй что следить за отзывами на Жнецов - отдельное дополнительное удовольствие; дело медленное, но верное.

PS Да, и хвостик последней главы сделан элегантно и осмысленно; странно, что кому-то не понравилось и показалось оборванным не вовремя, - не истории мира, чай, рассказываются, а историю жизни, которая так и обрывается в самый неожиданный момент на полуслове.



Subscribe

  • Инстинкты старше интеллекта

    Разговаривала недавно с подругой, тридцать лет живущей в Мали. Мали это в Африке, если что. Самая большая африканская страна, в которой последние…

  • ***

    Я опять забыла дать ссылки и выразить свою мысль ясно, да? Хорошо, хоть в скайпе об этом мне попеняли. Ну давайте уточним. Вот, например, ссылка раз…

  • Умеет ли русская интеллигенция мыть посуду в тазике

    Пришел сегодня человек чинить кран. Это не дыбр и не будничная история, дочитайте до конца, пожалуйста. Чинил-чинил, дом старый, нашли течь в трубе…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments